28 апреля 2023

Ну и несколько заметок-реакций на комментарии к дискуссии по «дещедровизации» от себя. 1. Кто-то предположил, что у меня что-то личное к Петру Георгиевичу. Неа. Давно знакомы, многие годы вполне нормально общались. Правда, лет пять назад он меня забанил у себя на фейсбуке — по-моему, за высказанный в комментариях тезис, что для «социогуманитарных мыслителей» должна быть введена особая прогрессивная шкала налогообложения: повышающий коэффициент должен коррелировать с индексом сложности щщей, на которых тот или иной смыслопроизводитель излагает своё учение. Но это дело житейское, я старый форумный боец и для меня это в порядке вещей. А троллил я мыследеятелей ничуть не активнее, чем, к примеру, «младоконсерваторов», «евразийцев», кургинятник, феминисток и т.п., и уж всяко куда нежнее, чем, к примеру, либертарианцев или навальнистскую секту. Оне все очень потешно обидчивы. 2. Надо понимать, что сама постановка вопроса о необходимости критического анализа фундаментальных основ «учения» — следствие «презумпции добросовестности мыслителя», которой я придерживаюсь в том числе и в отношении Щедровицкого. Потому что если допустить, что он записался в пораженцы из сугубо бытовых и конъюнктурных соображений — тогда никакое «учение» ревизовать не требуется, оно тут вообще не при чём. Тогда это просто предмет для разбора личного дела и проработки морального облика товарища Щ. на каком-нибудь Z-партсобрании. А поскольку лично я к любым таким проработкам-партсобраниям относился всегда брезгливо, то пусть лучше этим занимаются те, кому оно не влом. Но я исхожу из того, что Пётр, как и всякий ответственный мыслитель, живёт в рамках логики и этики своего же учения, и столь ответственные решения также принимает, руководствуясь в первую очередь именно ими, а не личным комфортом. И вот в этом случае — да, тогда действительно вопрос уже не к нему, а к учению. 3. Чего я точно не собираюсь делать, так это клеймить и камлать. У меня нет задачи найти и явить миру вредоносность и тайный след рептилоидов в щедровитянском учении. Наоборот: когда говорят об его глубокой укоренённости в госсистеме, в образовании и культуре, мне важно проследить и понять причины его востребованности и, в некотором смысле, успеха. Предварительная рабочая гипотеза, с которой я приступаю к изучению вопроса, состоит в том, что, хотя они не смогли произвести продукт, который бы удовлетворил спрос, тем не менее делаемое ими на входе предложение выглядело и выглядит как вполне соответствующее ожиданиям «клиентов», то есть разного рода начальства. Причём и в конце 70-х, и в 80-е, и в 90-е, и в нулевые, и в десятые. Куда более соответствующее, чем примерно всё остальное, что было представлено за последние десятилетия на отечественном «интеллектуальном рынке». И тут известным припевом из песни Шнурова «Народная любовь» не отделаешься, нужно разбираться в этом куда более развёрнуто. Причём не только в ипостаси философа или публициста, но и в ипостасях бывшего чиновника, практикующего политтехнолога и т.д., т.е. практика.