13 июля 2023

О путях русской философии (к годовщине Севастопольской лекции). Часть 3. Куда же делось «место» философии? Чтобы ответить на этот вопрос, поговорим ещё об СССР. Учитывая, что история — это поле борьбы пропаганд, тем, кто тогда не жил — или жил, но всё забыл — очень сложно понять, что такое идеократическое государство. Проще глянуть на современный Иран: есть президент, парламент, «ординарное» государство, а сверху — идеократическая надстройка (Совет стражей Исламской революции). И эта надстройка главнее любой государственной структуры, хоть и выполняет, по сути, функцию цензора, оценивая, соответствует ли деятельность государства религиозным принципам. Также она задает «правильное направление»: куда надо развиваться, а куда не надо. Аналогия, может, для кого-то непривычная, поскольку СССР был государством атеистическим, но если отбросить эти «условности», то ровно оно и получается: над обычными институтами обычного государства была надстроена духовная, идеологическая сфера, которая главнее. Более того, институты собственно государства в СССР были рудиментарны. Именно поэтому он сразу развалился на несколько государств, как только убрали «верховную власть» — Партию, отменив Шестую статью. Именно партия удерживала республики в Союзе — как только её обнулили, они практически сразу стали независимыми государствами. С исторической точки зрения очень любопытно посмотреть на хронологию Перестройки. В некий неуловимый момент там произошла смена вектора: изначальная борьба с коррупцией/произволом/бюрократией — превратилась в борьбу с идеологией. Причём не только «господствующей», а вообще с любой. Сама возможность поставить вопрос об уничтожении монополии коммунистической партии появилась только после того, как общим местом стала идея о возможности отмены идеологии и демонтажа всех институций, которые учили общество правильно жить. И этот демонтаж подавался и воспринимался как освобождение от идеологического диктата. Идеология была объявлена и описана как то, что ограничивает и угнетает свободу: мыслей, мнений, взглядов, самовыражения, политической субъектности. В этом был пафос, который работает по сей день — в той самой конституционной формуле запрета на идеологию. В этом особенность генезиса РФ — она возникла в ходе процесса «освобождения» от диктата идеологии. Еще одна особенность этого «освобождения» — оно же одновременно объявлялось и возвращением в «цивилизованный мир». В котором нет идеократии, а есть свобода слова и мысли, многопартийность, конкуренция и т.д. И мы, учредив или «вернув» себе все это, тем самым возвращаем себя в «цивилизованный мир». Здесь очень важны термины. Хантингтона (Шпенглера, Тойнби, Данилевского и т.д.) у нас тогда никто не знал и не читал. На тот момент даже мысли не возникало, что цивилизации вообще-то могут быть разными. Цивилизация была одна и именовалась словосочетанием «цивилизованный мир», из которого мы выпали вследствие некоторого болезненного вывиха — Октябрьской революции. И наша сегодняшняя попытка бунтовать против западного мейнстрима даже на уровне лексики рифмуется с поведением антисоветчиков-диссидентов прошлого века. То, что мы еще лет 30 назад считали свободой, в нашем сознании переродилось в новую «цивилизационную» идеологию, против которой мы снова бунтуем и от которой мы себя пытаемся освободить. Тогда мы боролись с собственными «политруками», сегодня — с «политруками» из «вашингтонского обкома». Но может ли в принципе у этого бунта появиться хоть какая-то своя философская программа?