25 сентября 2023

Про Пугачёву, Макаревича, Гребенщикова и остальных. Как ни может показаться странным, я не кидался в них камнями за их проукраинскую позицию ни разу — в том числе и потому, что понимаю: из их картины мира — той, которую они манифестировали ещё начиная с брежневского СССР — никакая другая почти невозможна; ну либо требует от этих «деятелей культуры» экстраординарных усилий по преодолению самих себя, чего ожидать от них было бы странно. Они тогда имели дело с проблемой, которую нынешние поколения не понимают просто потому, что неоткуда взять соответствующий опыт. Они — и здесь Пугачёва и Гребенщиков совершенно одно и то же — были флагманами борьбы советского человека за право на частную жизнь. Частные увлечения, частные чувства, частный стиль — право, которому само устройство советской системы в корне противоречило. Там был целый набор механизмов, которые едва ли не с рождения объясняли человеку, что он должен делать и как должен жить — под конец достаточно мягких, но всё же категоричных. Человека «кадрировали», из него делали боевую-трудовую единицу, его «профориентировали», «распределяли», им управляли как элементом системы. Соответственно, его и «причёсывали», чтобы не выделялся и не отделялся от коллектива. Но вот ведь парадокс: советская же школа и в особенности её «гуманитарный» контур — литература, история и т.д. — закладывали ментальную платформу совершенно противоположного свойства. Они, наоборот, делали личность, а не винтика. Начитавшись русской классической литературы с её главным протагонистом — «лишним человеком», ты не можешь стать никем иным, кроме как «мальчиком Достоевского» или «тургеневской барышней». В итоге право быть личностью стало привилегией — и одновременно фетишем советской богемы. Здесь наиболее иллюстративна фигура Бродского. И его траектория с двумя важными вехами — письмо Брежневу про язык и Нобелевская речь. В первом он объясняет, что никак не может и не будет служить советскому государству, поскольку служит более высокой, чем оно, инстанции — русскому языку. Во второй он излагает своё собственно политическое кредо: «Как человек частный и частность эту…» и далее — борьба за право на «лица необщее выраженье», возможность для которого он, что характерно, видит только в «демократии». Быть личностью, быть собой, а не болванкой-заготовкой под решение задач, поставленных партией и правительством на очередном съезде — и отсюда вытекающая главная претензия к СССР, что он такой возможности не даёт. А значит, не должен существовать. Понять сейчас это трудно потому, что мы уже тридцать лет — страна лишних людей. Есть примерно 15 миллионов, которые как-то оказались востребованы, и ещё 135, которые живут себе той самой «частной жизнью», давно переставшей быть в любом смысле привилегией. Тут уж дальше кто во что горазд и кто какое занятие себе нашёл. Украина — это, в картине мира «людей культуры», в первую очередь «замковый камень», страна-гарант того, что «государство» — в том самом, ненавистном для идеи «частного человека» смысле — никогда больше не будет существовать. Это как принцип «разделения властей» Монтескье — только не по функциональному, а по территориальному способу. Ну, по простому — страна одна, народ тоже один, а государств много, и поэтому никакое из них не позволяет и не может позволить себе лишнего по отношению к человеку. Как многопартийность, только многогосударственность. И это правильно, и так и должно быть, желательно всегда вообще. Почему я не как они? Потому что для меня государство — это как любимый трудный ребёнок, а не как самодовлеющее родительское иго. И это меняет в описанном раскладе примерно всё.