3 февраля 2024

Несколько мыслей про семейные ценности. Год Семьи, как-никак. Семья — самый проблемный институт с точки зрения строительства общества модерна. Она сопротивляется ему, она ему органически противоречит. Мафии, клановость, непотизм. Те социальные структуры, которые строит модерн, рассчитаны на атомарного человека, который встраивается в социальную матрицу в собственном качестве, и связи образует согласно инструкции. А по факту начальники стремятся к тому, чтобы пристроить родню на тёплые места, жёны начальников подзуживают их в части расходов, стимулируя коррупцию, и не случайно уже в древних управленческих системах, будь то бюрократия или церковь, на высшие позиции охотно ставили монахов, евнухов или даже геев. В конце концов, потерпев неудачу с производством новой социальности, модерн, причём во всех своих версиях — коммунистической, нацистской и либеральной — принялся «разбирать» институт семьи, начав с деконструкции и переосмысления пола. Но ещё до этого случился конфуз с эмансипированной женщиной. Когда ей дали возможность зарабатывать, избирательные права и, что менее очевидно, прилагающиеся к этому всему обязанности, оказалось, что совмещать это всё с ролью матери-хозяйки трудно или почти невозможно. Жестокие реалии рынка труда, где на сайтах вакансий в половине из них стоит ограничитель «до 45», а она получает диплом в 23, ставит её перед мучительным выбором между карьерой и деторождением, и она делает выбор в пользу первой, поскольку муж-кормилец есть атрибут крайне ненадёжный, имеющий свойство исчезать в пространстве. Рожает между делом максимум одного «от кого попало», просто как профилактика от одинокой старости — и дальше в колесо карьерной сансары. В домодерновом социуме было иначе. Да, семья, «дым» — базовый кирпичик тогдашней социальности, но она органически вплеталась в другие, более крупные структуры, имеющие для взаимодействия с ней «дружественный интерфейс». Соседская община, церковный приход, род и «родня» как макросемья, и так далее. Брак не был союзом двоих — он был альянсом родов, и из этого следовало, что разрушить его — значит создать проблемы в отношениях твоего рода с другим. Приход был кассой взаимопомощи, точкой проведения укрепляющих семью регулярных ритуалов и способом разрешения конфликтов (институт «общей исповеди»). Соседская община была способом взаимного контроля, жизнь «на миру» означала жёсткие правила и табу, нарушение которых автоматически понижало твой социальный статус. Наконец, установка на то, что взрослые дети обязаны «кормить» (во всех смыслах) родителей, стимулировала многодетность — для родителей это были долгосрочные инвестиции в обеспеченную старость. С другой стороны, тот объём власти, который имели родители над детьми в процессе их воспитания, давал широкие возможности заложить в них соответствующие установки, а религия и традиция «сверху» подкрепляли это нормативным требованием к «почитанию» родителей. Это последнее уже сломано, бесповоротно. Ребёнок всё меньше принадлежит родителям, и всё больше — обществу. Ювенальная юстиция, ясли-сад-школа, всё более раннее подключение к глобальным информационным сетям — сейчас дети уже в раннем школьном возрасте «не совсем твои». А тенденция в «семейной микроэкономике» такова, что, наоборот, родители «кормят» или «подкармливают» детей практически до самой своей смерти. Отсюда всё менее понятно, зачем их нужно даже один-два, не говоря уже много. Вывод. Институт семьи невозможно «сохранить» традиционалистскими мантрами — необходимо на уровне архитектуры общества «встроить» её в сегодняшний социум, какой есть, гармонично и непротиворечиво. Если, конечно, ставить себе задачу именно дать ему вторую жизнь.