26 февраля 2024

Кстати, подумав вчера по дороге из Новгорода в Москву (думать за рулём было непросто, учитывая резкое падение температуры с +7 до -2 на фоне дождя, превратившего трассу в сплошной каток), понял я ещё вот что. Бродский (в известном письме к Брежневу) был прав: язык — ценность более высокого порядка, чем государство. Именно поэтому, в частности, экстремист-террорист АА говорит о себе «русский, но не россиянин»: как бы ты ни относился к сегодняшней РФ, к СССР, к РИ и так далее — хоть даже и как ко вселенскому злу — возможность думать, читать, общаться, излагать мысли на русском это гигантское преимущество, особенно для человека интеллектуальных занятий. Думаю, не надо специально объяснять, почему. Сравнивая с украинским… я никогда не относился к числу тех, кто считает его чем-то неправильным или несуществующим. Я им неплохо владею, имею целую библиотеку украинской литературы дома, писал статьи, выступал с украиноязычными докладами ещё на студенческих конференциях, и он сам по себе мне всегда нравился (в отличие от большинства его агрессивных евангелистов). Но я очень ясно понимаю, что украинский это не мировой язык и никогда им не станет. Более того, целый набор видов интеллектуальной деятельности на украинском попросту невозможен или сильно затруднён. И это, кстати, будет означать для «евроукраины», что тотальная языковая украинизация приведёт на втором поколении к очень жёсткой сегрегации общества — условно, на тех, чьи родители в своё время нашли денег на хорошего репетитора по английскому, и на всех остальных. Впрочем, иди мы дальше по пути, завещанному женщиной Нуланд, такая же точно судьба — просто чуть позже — ждала бы неизбежно и нас. Потому что если украинский — это региональный язык без шансов стать мировым, то русский — это мировой язык с очень большими шансами стать региональным. И вот здесь я возвращаюсь к понятию ультраструктур, которое ввёл на лекции на второй Дроннице. Какие ультраструктуры, помимо государственных, удерживают статус и употребимость языков? Почему шумерский ненадолго пережил шумеров, а аккадский был lingua franca во всём Плодородном Полумесяце многие века после гибели Аккада? Почему французский стал мировым языком номер один в XIX веке, а английский заменил его в этой роли в XX? Почему китайская письменность (мягко говоря, не самая удобная к изучению) оказалась принята во многих странах за пределами Китая (Япония, Корея до изобретения хангыля, Вьетнам до прихода французов), а единый устный… его, по большому счёту, до сих пор нет, официальный мандарин (основанный на пекинском диалекте) только претендует на эту роль? Почему арабский алфавит (основанный на весьма экзотической гортанной фонетике кочевников) стал базовым для множества неарабских языков, а собственно «арабский язык Корана» в чистом виде не сохранился нигде (кроме профильных кафедр МГИМО)))? И вот применительно именно к русскому языку я таки делаю вывод, что, хотя Бродский и правильно ставит язык выше государства, но никакого способа сохранить его, будучи в безгосударственном или «разделённом» состоянии, у нас нет. Посмотрите на ту обвальную деградацию русского на постсоветском пространстве буквально за одно поколение. Даже русский-но-не-россиянин в той дискуссии пишет «преземлённый», потому что забыл, что в данном случае по-русски правильно писать «при». А его дети, скорее всего, вообще не смогут грамотно писать по-русски даже на уровне отца.