15 сентября 2024

Напишу о вещах тонких и неочевидных. Когда мне Саша Любимов рассказал, что Гудвин не сможет приехать на третью Дронницу и про конфликт с комполка, я ему тогда брякнул: Дима сильно повышает риск пойти за Мурзом и Берегом. Я не имел в виду опасность именно от командира. Другое. Я всё-таки бОльшую часть жизни — больше 30 лет — занимался не военными, а политическими кампаниями; либо выборными, либо медийными. Но у меня именно оттуда есть внутренний термин «берсерк». Это состояние, в которое чаще всего входит технолог тогда, когда кампания начинает сыпаться. В нём он становится, с одной стороны, более эффективным и опасным, но, с другой стороны, его намного легче «убить». Убить тут в кавычках потому, что стрелять у нас на выборах давно перестали (хотя в 90-е это было обычным делом), поэтому речь идёт скорее о выпадении в состояние (иногда временное, а то и насовсем) полной дальнейшей профнепригодности. Чуть в сторону. Когда сейчас французики Бравери и ДюКлозель пишут свои длинные простыни про «когнитивную войну», мне смешно — это примерно как серия мемов «миллениалы изобрели…» Политические кампании давным-давно по сути и есть такая война, просто ведущаяся целиком нелетальными средствами. Это про то, как ты работаешь с сознаниями людей — оппонентов, властей, элит, медийщиков, избирателей и т.д., а целью является власть, то есть в буквальном смысле «захват территории». И я это всегда примерно так и понимал. Стратегия, штабы, пехота и т.д. — это всё наша цеховая рабочая терминология, не про войну, а именно про выборы. В одной из лекций я буквально излагаю механику кампаний в метафорах видов ВС и родов войск: эфирные медиа (ТВ и радио) как авиация; наружка, листовки и АПМ — как артиллерия разных калибров; поля как пехота; а, например, блогер — разновидность тяжеловооружённой пехоты (типа бойца со стингером, который может завалить даже самолёт при удаче). Ну и, конечно, социология как разведка, а контрики как ДРГ, и тд. Так вот, возвращаясь в войну «традиционную». Целью ведь и там на самом деле никогда не является физическое убийство других существ твоего вида; целью всегда является «разобрать на кирпичики» противостоящий тебе субъект — врага. Сломать его волю и замыслы. Просто убийство долго было единственным известным способом этого добиться. На заре письменной истории великим достижением в части гуманизации войн было изобретение рабовладения: когда побеждённых врагов никто не убивает, а превращает в «говорящий скот», лишённый права жить и действовать по собственной воле, которая теперь целиком передаётся победителю. Я всегда держался концепции, что ключевое для стратега — что политического, что военного — это сохранять голову холодной в любых обстоятельствах. Не дать себе потерять позицию; не дать себе заморочить голову ни вражеской, ни, что куда опаснее, своей собственной пропаганде. Но бывают ситуации, когда ты «теряешь позицию», почва буквально плывёт из-под ног, картина мира идёт трещинами. И вот именно тогда, в качестве «орудия последнего шанса», включается берсерк — буквально скиллл «атака» наращивается за счёт ослабления скилла «защита». И чаще всего это происходит ровно как у Гудвина — в ситуациях, когда проблема обнаруживается в собственных штабах. Здесь ещё уместно вспомнить фамилию Пригожин — там та же механика свинчивания в берсерки, причём ещё с Бахмута. Чтобы не было неясностей. Я считаю, что против Гудвина и Эрнеста было совершено преступление, и ни в коем случае не хочу этим рассуждением как-то обелить преступников. Тема берсерка нужна для другого. Мы все в целом (даже как страна) и каждый ходим под этим риском. И надо очень внимательно следить за тем, чтобы «голова» оставалась всегда «холодной». В любой ситуации, будь то хоть ядерный удар по Москве. Потому что наша цель в конечном итоге выжить и победить, а не славно погибнуть за правое-но-безнадёжное дело. Даже в личном качестве, сознательно идя на смерть, надо делать это так, чтобы и этим нанести максимальный ущерб противнику. А в целом, «как субъекту», убиваться об реальность путём сваливания в берсеркерство противопоказано категорически.