19 сентября 2019

Недавно решил посмотреть залпом десяток выпусков «ещёнепознера» Николая Солодникова, чтобы узнать, в чём, собственно, соль. Но в итоге не нашёл там ни соли, ни сахара, ни чего-либо ещё. То, что впереди меня будет ждать постная капустная жижа, в котором не будет места ни зрителям, ни даже гостям, стало понятно ещё с первого выпуска с Сокуровым. Пролистав канал, я понял, что гости в основном рукопожатые, а, стало быть, вопросы будут исключительно политкорректными. — «Ну, Бог с ними. Всё равно гляну», — пришёл я к выводу. Приведу пару примеров. Начну с интервью с великим русским композитором Владимиром Мартыновым. С ним можно было бы побеседовать о том, как можно быть одновременно музыкантом и философом. О том, не дискредитирует ли его выход за рамки музыкального языка саму музыку. Можно было бы побеседовать о его оригинальной концепции «конца эпохи композиторов», согласно которой, музыка утратила метафизическую природу и перестала мыслиться как событие, являющее архетипическую структуру и превратилось в структуру, моделирующую событие. Однако вместо этого Солодников половину интервью донимает композитора Пяртом и Соррентино. Спрашивается, нахуй тебе Мартынов? Езжай в Эстонию и поговори с Пяртом. Или сходи в кинотеатр в конце концов. В итоге Мартынов остался не раскрытым, как и его понимание музыки. Следующее интервью, вызвавшее у меня ещё больше недоумения — это интервью с Николаем Комягиным из Shortparis. — «Ого!», — подумал я, — «Неформат! Посмотрим!». В итоге в длиннейшем интервью с человеком, представляющим из себя пульсирующий сгусток энергии и красоты, мы видим мёртвый разговор с настолько тупыми и неуместными вопросами, что удивляется даже сам интервьюируемый. Солодников — очень страшный человек. Он как будто совершенно пустой внутри: излишне доброжелателен, столь же излишне эрудирован, абсолютно не способен поддерживать живой разговор, а все его высказывания словно формируются простенькой нейросетью на пару сотен слов. И получается такая говорящая в пустоту голова. И особенно это заметно, когда у него в гостях такой сгусток витальности, как Комягин. И ещё страшнее в этом мёртвом и очень советско-интеллигентном пространстве выглядит желание Солодникова показать свою горячность, бунтарство и дух молодости, вбрасывая такие комедийные формулировки как: «Навальный – это политический комфорт», «я слушаю классику через колонку JBL» и «давайте почитаем Летова». А ведь на самом деле вся эта поза создаёт такое сонное царство, по сравнению с которым даже Шендерович кажется рок-н-ролльщиком, взрывающим стадионы. Нахуя он спрашивал Комягина в конце интервью про холокост и гулаг, сам же отвечая на этот вопрос? А ответ очень прост: когда не понимаешь гостя, предложи свою животрепещущую тему и обсуди её сам с собой. Ещё очень раздражает привычка Солодникова апеллировать к именам. Складывается впечатление, что как только ему нужно заполнить неловкие пустоты, которые у него возникают постоянно, он выстреливает рандомным именем или фактом, демонстрируя тошнотную эрудицию с одновременным безразличием к гостю. Однако то, что он не в теме — это не так страшно. Страшнее то, что он не хочет быть в теме и не выходит из своей свалки устаревших понятий. О чём бы ни шёл разговор, пустоты в нём будут заполнены упоминанием коллективных Мамардашвили, Окуджавы, Бродского и советского Ленинграда, словно Солодников таким образом проходит условную капчу в мир рукопожатости. Как, например, в интервью с Екатериной Шульман, которой он выносил мозг идиотскими вопросами, заранее не ознакомившись с её риторическим стилем. «Однако, может, с рукопожатыми людьми он сможет сделать более сносное интервью?», — подумал я и включил выпуск с Галиной Тимченко.