1 февраля 2026

Сегодня, как и обещал,  тематический обзор по переменам, произошедшим в военно-силовой сфере в последнее время. Они обусловлены изменением контекста, в котором реализуется потенциал военно-силовых инструментов. Главным стало принципиальное сокращение возможностей «мягкой силы», отражавшей ключевые аспекты того, что называется глобальная геоэкономическая взаимозависимость.  Совокупность разрушения институциональной структуры и сокращения «мягкой силы» - главный фактор, определяющий контекст нового мира с точки зрения военной силы. Регулярность применения военно-силовых средств не с целью обеспечения безопасности, а для решения  различных политических и экономических задач является той самой «новой нормальностью», которую так долго искали политологи и социальные философы. Видать, не там искали. Важная особенность: сокращение численности доступных военно-силовых ресурсов. Что доказывает опыт фактически всеобщей мобилизации на Украине, в государстве с номинально 45-миллионным населением.  Набрать 2 миллион человек в армию (думаю, что по факту существенно меньше) при минимальной планке мобилизационного ресурса» в 3,2 млн. отказалось возможно только при установлении системы тоталитарного управления. Иначе никак. То есть, этот опыт неприменим в странах индустриального постмодерна и слабо применим даже в индустриальных странах, ранее относимых к развивающемся миру. Но ограниченность ресурсов проявляется не только в людской силе, но и  в военно-технических сферах.  Ни одно государство мира не может позволить себе длительную военную кампанию без частичного перевода промышленности и социально-экономических отношений на мобилизационные рельсы. Главное противоречие, как я его вижу: ситуаций, где военно-силовые инструменты могут сыграть определенную роль, стало больше, а возможностей для решительного применения силовых инструментов – меньше. Селективный интервенционизм «на короткой дистанции», точечные ликвидации политических лидеров, определяющих курс страны (только ли в Венесуэле?)  – это новая норма задействования силового ресурса. И она, увы, будет работать там, где создана система, закольцованная на одного человека. Именно это обстоятельство ограничивало возможности России в военно-силовой эскалации конфликта на Украине даже в момент выхода  военной промышленности на пиковые показатели производства вооружения на рубеже 2024/25 гг. И повлекло за собой наблюдаемые нами сейчас зигзаги «миротворческого процесса». Ресурсов становится мало, возобновлять их становится сложнее. И это обуславливает «пульсирующий», но одновременно стратегически изменчивый характер конфликтов. Конфликт может менять не только уровень своей интенсивности, но и стратегические цели. Причем заметно. Как поменялись стратегические цели России в ходе СВО. Я сказал что-то, о чем другие не догадывались? Именно поэтому сравнение СВО с Великой Отечественной методологически неприемлемо. Но если сейчас не удержаться в сценарии «пульсирующего» тягучего конфликта, то вероятность новой Великой Отечественной  у нас и у наших детей, увы, возрастет. Пост построен следующим образом: здесь  обзор и первая тенденция, в частном канале: тенденции и пара предположений. Подписка по ссылке:  https://t.me/evstafievOpen Первая тенденция. «Гибридное» (термин корявый, да) использование военно-силовых инструментов вышло на свой предел. Главная сфера применения: конфликты на стыках макроэкономических зон, но за пределами ключевых логистических артерий. Во всех остальных случаях, видимо, прямое применение силы на национальном уровне будет расширяться или «гибридные силы» будут приобретать институционализированный, фактически государственный характер. Пример – Сирия. Точка «монетизации» «гибридной войны» сейчас не смена режима. Это придание контролируемому пространству государственного или при-государственного статуса. Что принципиально меняет целеполагание. Подступает время большого политико-территориального передела. Оно наступит, когда военно-силовой передел произойдет в бывшем «ядре глобализации». Еще три тенденции и несколько гипотез - в частном канале.