15 августа 2026

"Профессиональные военные знания у Сталина были недостаточными не только в начале войны, но и до самого её конца. Однако в большинстве случаев ему нельзя было отказать ни в уме, ни в здравом смысле, ни в понимании обстановки. Анализируя историю войіны, надо в каждом конкретном случае по справедливости разбираться в том, как это было. На его совести есть такие приказания и настояния, упорные, невзирая ни на какие возражения, которые плохо и вредно сказывались на деле. Но большинство его приказаний и распоряжений были правильными и справедливыми. Говоря это, нельзя забыть и о тех тяжелых моментах, которые бывали в разговорах со Сталиным. Однажды я был у него на докладе вместе с Василевским. Василевский докладывал истинную обстановку, не соответствующую ни нашим ожиданиям, ни нашим намерениям. Немцы делали как раз обратное тому, что мы предполагали и чего хотели. Сталина этот неприглядный доклад вывел из себя. Он подошел к Василевскому и в упор спросил его: — Вы на кого работаете, товарищ Василевский Тот не понял: — То есть как, товарищ Сталин: — Вы на кого работаете, на англичан или на немцев: Василевский повторил: — Не понимаю вас, товарищ Сталин — Что вы не понимаете? Вы делаете такой доклад, как будто вы работаете не на нас, а на англичан... Василевский побледнел. И когда мы после этого вдруг прервавшегося тяжелого разговора ехали с ним в машине, долго не мог прийти в себя. А утром мы вновь были с ним на докладе у Сталина, и Сталин вел себя так, словно этого вчерашнего разговора вообще никогда не было." Это маршал Жуков рассказывал Константину Симонову. Симонов, кстати, в книге "Глазами человека моего поколения" пишет, что репрессии 37-го и последующих годов (крупных военачальников расстреливали и осенью 41-го по приговорам  двух-трех летней давности), нанесли чудовищный удар по армии. И не только потому, что Уборевич или Тухачевский могли бы проявить себя в годы Великой отечественной не хуже, скажем, Говорова (его, кстати, тоже планировали арестовать в 41-м). А, прежде всего потому, что репрессии создали особую атмосферу в армии. Сформировали пласт безвольных  командиров, для которых нарушить явно идиотское распоряжение командования  было страшнее, чем положить свой батальон или полк, или даже погибнуть самим. И вот тут мы возвращаемся к дневникам фон Бока, а именно к 41 и 42 годам. Отчего Красная Армия совершала так много ошибок, которые давали форму немцу? А вот именно поэтому. Безволие, как результат репрессий. Лучше, положу полк, чем меня расстреляют самого. На Керченском полуострове Лев Мехлис, запрещал рыть окопы, чтобы не ослаблять наступательный дух войск (!), а всю артиллерию он распорядился сосредоточить на переднем крае, где её тут же уничтожили немцы. И ни один командир не посмел ему возразить. Представим, пишет Симонов, что Уборевич, Тухачевский и остальные военачальники погибли в авиакатастрофе. Было бы это трагедией? Да. Но могло ли это так деморализовать армию, как репрессии? Нет. Самое интересное, что такое же мнение (правда  в более аккуратной форме) высказывали и Жуков, и Конев, с которыми общался Симонов. Причём, оба они полагали, что Уборевич действительно мог бы стать одним из самых творцов победы. Но главное, что маршалы Победы, идейные коммунисты, кстати, были, в целом, согласны с тем, что в войну Красная Армия вступила совершенно надломленной репрессиями. Мнение Симонова особенно ценно уже потому, что после разгромного 20 съезда КПСС, он специально повесил портрет Сталина в своём кабинете главного редактора. То есть он писал не пытаясь понравиться Хрущеву, а пытаясь разобраться в причинах катастрофы 41 года, свидетелем которой он был лично.