27 апреля 2026

Атака на Тину Канделаки интересна не содержанием, а симптомом. Мы наблюдаем любопытную трансформацию части так называемой прогрессивной среды: публично она говорит языком равенства, уважения и борьбы с харассментом, а при первой политической необходимости мгновенно возвращается к самым архаичным моделям унижения женщины. Когда объектом критики становится своя женщина, то включаются разговоры о токсичности, бодишейминге, мизогинии, недопустимости вторжения в частную жизнь. Когда объектом становится чужая женщина, внезапно снова разрешено считать квадратные метры, пересказывать слухи о личной жизни, намекать на сексуализированные механизмы успеха и сводить карьеру к мужчинам рядом. Принципов тут нет. Есть политическая селекция. Сюжет тут даже не про Канделаки, а про то, что значительная часть публичной морали у нас носит строго прикладной характер. Мы это уже видели на истории с Викторией Боней, когда даже люди далекие от симпатий к ней признавали тот факт, что значительная часть нападок строилась не на содержании, а на гендерном презрении. Видели это и в истории с Олесей Иванченко, где реакция на слова Лебедева снова подняла тему сексизма, снисходительного тона и двойных стандартов в отношении женщин в медиа. В таких сюжетах почти никогда не обсуждают реальные профессиональные результаты. Не разбирают управленческие решения, не анализируют проекты, не спорят с достижениями. Вместо этого всегда предлагается эмоциональный набор: квартира, муж, внешность, образ жизни, статус. То есть ровно тот язык, против которого те же самые люди обычно выступают. Сексизм здесь не запрет. Сексизм здесь инструмент.