5 апреля 2019

Мне лет 8. Может, 10. Папа ведет меня по коридорам Мосфильма. Из открывшейся двери выходит черноволосый мужчина в очках. Во рту дымит сигарета. - Эдик! - Гия! Папа и мужчина крепко обнимаются. Мужчина смотрит вниз, на меня. С притворной серьезностью спрашивает: - А это кто? Из-за сильных диоптрий на меня смотрят два строгих больших глаза, а улыбка надежно спрятана за черными с проблесками седины усами. Отвечает папа. - Младший мой, Тигран. А это, сынок, - обращается ко мне папа, кладя руку на плечо мужчины, - Георгий Николаевич Данелия. Великий режиссер. Запомни это. Мужчина с улыбкой отмахивается от эпитета, наклоняется и вкусно целует меня в щеку. - Зови меня Гия, понял? – говорит он мне. Он очень близко, и я точно понимаю, что глаза у него не строгие, а добрые… Школьные зимние каникулы. Дом кинематографистов в Болшево. Ночь. Мы с братом выглядываем из номера. В дверях своей комнаты в майке и длинных сатиновых трусах стоит народный артист Санаев. Он грозно выговаривает нетрезвым коллегам за шум в коридоре. Мимо него, вверх по лестнице поднимается на руках Станислав Говорухин. Немного опережая дядю Славу, тоже на руках поднимается Николай Губенко. Георгий Николаевич и папа активно подбадривают их гортанными криками. В руках у папы початая бутылка коньяка. В руках Данелии – рюмки. Санаев капитулирует. Зло шипит, заходя в номер. - Завтра поговорим. Когда протрезвеете! Папа разливает коньяк. Георгий Николаевич поднимает полную рюмку. Говорит, обращаясь к закрытой двери санаевского номера. - Сева! Тогда мы не протрезвеем! Папа и Данелия начинают смеяться. До яростного кашля курильщиков. Где-то наверху слышен торжествующий крик Говорухина – он таки опередил дядю Колю. 94 год. Разваленный «Мосфильм». Месяц, как не стало папы. Вечер. Я иду по темному коллектору с разбитыми квадратами окон. - Тигран! На выходе из пятого павильона стоит Данелия. Шея замотана в махеровый шарф, он одет в теплую куртку – тогда на «Мосфильме» почти не топили. - Здравствуйте, Георгий Николаевич… Он подходит ко мне. Крепко обнимает. Молчит. - Был вчера у Эдика. Хорошее место, тихое. Тигран. Твой папа был замечательный режиссер и фантастический человек. Не понимаю, почему так рано ушел. Но очень много успел сделать, очень… Мои плечи начинают дрожать. Георгий Николаевич еще крепче сжимает меня своими руками. - Сынок! Вы с братом теперь за старших. Маму берегите. И запомни: вы не одни. У вас есть я и еще много людей, которые любили Эдика, понял? Царство ему небесное… Он целует меня. Я пытаюсь скрыть соленое от слез лицо. - Спасибо, Георгий Николаевич… - Не надо Георгий Николаевич, сынок. Я для тебя Гия… И снова «Мосфильм». Конец 90-тых, эпоха новогодних огоньков на федеральных каналах. Конец ноября, самый разгар съемок музыкальных номеров. Спускаюсь по лестнице на выход из студии. Где-то гулко поет про серые глаза Ира Салтыкова. Еще один пролет вниз – я вижу вход в павильон перед которым стоит огромный охранник с бейджиком федерального канала на шее. Он что-то лениво втирает седому мужчине. Мужчина стоит спиной, и я не сразу узнаю Данелию. - Георгий Николаевич, что случилось? Данелия поворачивается ко мне. Пытается улыбнуться, но получается не очень. Он растерян. - Да вот, Тигранчик, не пускают… Из нашего корпуса есть два пути на улицу . Длинный, через подвал, и короткий, если срезаешь дорогу через павильон. Лет пятьдесят Данелия выходил на улицу через этот павильон. Я обращаюсь к охраннику. - А в чем дело? Почему вы не пускаете? - Потому что нельзя! - Дорогой мой, я тихо пройду. Пропусти, дорогой. – Данелия улыбается, обращаясь к охраннику. - Я же сказал тебе, дед: иди как все, через подвал! Обращение «дед» сделало свое дело. Я громко и матерно объяснял этому амбалу кто такой стоящий перед ним «дед». Наверное, вся моя неосознанная тогда злость на воровато-бандитское время, на бескультурье и хамство той жизни соединились в этом охраннике. В дверях павильона появился главный продюсер съемок от канала. Мы знакомы. - Что случилось, Тигран?